Лилит: Клятва на крови [Гарри Поттер] - Мара Вран

умеет убивать, не делает ее взрослой женщиной! Ты проецируешь на нее свое собственное потерянное время, Сириус. Ты хочешь почувствовать себя живым, молодым, и она — яркая, сильная, дерзкая — кажется тебе идеальным вариантом. Но оставь ее в покое. Не калечь ее еще больше.

В библиотеке повисла тяжелая, удушливая тишина. Треск дров в камине казался оглушительным.

Сириус смотрел на друга несколько долгих секунд. Вся его наглость, вся эта Блэковская спесь медленно, как пробитый шарик, сдулась. Плечи опустились, обнажая страшную усталость и глубокие тени, оставленные годами в Азкабане.

Он отошел от окна и тяжело опустился в кресло.

— Да расслабься, Римус, — его голос прозвучал глухо и горько. — Ты прав.

Он потер лицо ладонями.

— Зачем такой, как она… молодой, сильной, с целой жизнью впереди… сдался старый, поломанный беглый зэк? Она и через десять лет не посмотрит на меня.

Римус чуть смягчился. Он подошел ближе, собираясь положить руку другу на плечо, когда Сириус убрал ладони от лица. Он смотрел в пустоту, на догорающие в камине угли.

— Хотя… — тихо, почти шепотом, проронил Сириус. В его глазах снова мелькнула та самая, опасная искра. — Как знать, Лунатик. Как знать.

* * *

Сбежав с чердака, Лилит направилась в свою комнату на третьем этаже. Едва открыв дверь, она замерла на пороге, пораженная переменами.

Холодная, мрачная спальня дома Блэков преобразилась до неузнаваемости. Тинки трудилась не покладая рук, вложив в эту комнату всю свою любовь. Тяжелые темные портьеры, от которых веяло многовековой пылью, исчезли — их место занял легкий, струящийся светлый шелк из запасов поместья. На массивной кровати появилось множество мягких подушек и пушистый плед цвета топленого молока. Воздух больше не пах плесенью; его наполнял нежный, знакомый с детства аромат лаванды и сладкого дерева. А на начищенном до блеска письменном столе теперь лежала аккуратная стопка старых книг.

Лилит подошла к столу и провела пальцами по потертой кожаной обложке с руническим компасом. Это были личные дневники ее отца, которые Тинки заботливо перенесла из их домашней библиотеки. Лилит вспомнила недавний разговор с Римусом. Оборотень говорил о ее отце с таким глубоким, искренним уважением, разделяя его взгляды на природу магии… Эта мысль согревала. Римус был первым из взрослых в этом доме, кто увидел в ней не просто сложного подростка или подопечную профессора Дамблдора, а дочь выдающегося исследователя. Это маленькое открытие заставило Лилит проникнуться к Люпину неожиданной, тихой симпатией. У них оказалось куда больше общего, чем она могла представить.

— Тинки так старалась, чтобы госпоже было уютно, — раздался тоненький, дрожащий голосок.

Эльфийка стояла у шкафа, нервно комкая в руках белоснежную тряпку. Ее огромные глаза снова наполнились слезами.

— Тинки так скучала по своей маленькой хозяйке… В пустом поместье было так тихо. Тинки боялась, что больше никогда не будет гладить ваши платья.

Лилит обернулась. Вся ее привычная холодность, которую она носила как броню, окончательно растаяла. Она опустилась на колени прямо на пушистый ковер, оказавшись лицом к лицу с маленькой эльфийкой, и мягко взяла ее за тонкие ручки.

— Я тоже очень скучала, Тинки, — тихо и предельно честно ответила пятнадцатилетняя девочка. Розовые аметистовые пряди упали ей на лицо, но она не стала их откидывать. — Мне было так одиноко там, на Севере. Но теперь ты здесь. И мы снова вместе.

Тинки громко всхлипнула, выронила тряпку и робко прижалась лбом к плечу Лилит, заливаясь слезами облегчения и счастья. Лилит обняла ее, гладя по спине. Впервые за долгие годы она чувствовала себя защищенной не магическими щитами, а обычным, теплым присутствием родной души.

Эту трогательную, хрупкую атмосферу прервал громкий, раскатистый чих.

Дверь со скрипом приоткрылась, и в комнату ввалился Астарот. Огромный белый тигр, судя по всему, решил провести собственную инспекцию вентиляционных шахт и заброшенных дымоходов дома Блэков. Его роскошная шерсть теперь была покрыта густым слоем серой, вековой сажи, на ухе болталась гигантская паутина, а вид у зверя был крайне гордый и довольный.

— О, великие предки! — всплеснула руками Тинки, мгновенно переставая плакать и в ужасе глядя на фамильяра. — Плохой, грязный кот! Вы же испачкаете чистые ковры госпожи!

Астарот обиженно фыркнул, издав низкий рокочущий звук, и попытался отряхнуться, отчего во все стороны полетела серая труха. Тинки возмущенно запищала и, грозно щелкнув длинными пальцами, окатила тигра направленным потоком очищающей магии. Астарот недовольно прижал уши, когда грязь мгновенно исчезла, оставив его шерсть безупречно белой. Зверь посмотрел на эльфийку с явным осуждением, затем подошел к Лилит и ткнулся влажным носом ей в щеку, ища поддержки.

Лилит не выдержала. Она запустила пальцы в чистую шерсть на загривке тигра, прижала к себе хихикающую Тинки и искренне, звонко рассмеялась. В этой светлой, пахнущей лавандой комнате, в компании преданной эльфийки и большого пушистого зверя, она наконец-то почувствовала себя дома.

Лилит с блаженным вздохом растянулась на пушистом, пахнущем лавандой пледе, устроив голову на мощном, обжигающе теплом боку Астарота. Огромный тигр мерно и густо мурлыкал, вибрируя всем своим массивным телом. Этот глубокий, рокочущий звук растекался по комнате, проникая под кожу и действуя лучше любого успокоительного зелья. Тинки, хлопоча неподалеку, тихо напевала под нос старинную эльфийскую колыбельную — тягучий, светлый мотив, напоминающий шелест весенней листвы. Маленькие пальчики домовушки с осторожной нежностью гасили лишние свечи в массивных бронзовых канделябрах, прогоняя из углов резкие тени и оставляя лишь уютный, мягкий золотистый полумрак у самого изголовья кровати с тяжелым балдахином.

Лилит чуть повернула голову, переведя слипающийся от приятной усталости взгляд на старинный дубовый стол, где покоилась аккуратная стопка отцовских дневников. Потертые кожаные переплеты с пожелтевшими от времени страницами хранили в себе частицу её истории. В груди разлилось щемящее тепло — не только от долгожданного прикосновения к собственным корням, но и от согревающей мысли о Римусе. Кто бы мог подумать, что здесь, в этом холодном, насквозь пропитанном многовековым мраком и тяжелыми тайнами особняке Блэков, найдется человек, который будет с таким искренним, неподдельным восхищением и трепетом говорить о её отце? Его слова словно возвели мост над зияющей пропастью её одиночества.

Пальцы девушки, привыкшие к постоянному напряжению, наконец-то полностью расслабились, отпуская край пледа. Впервые за долгие, мучительные годы она засыпала,